Украина: история. Субтельный Орест

«Строительные блоки» национальной идентичности

Хотя сами «новые люди» происходили из среды образованных дворян и чиновников, они не чувствовали себя своими среди имперской элиты, мало интересовавшейся вольнодумными суждениями. Чувствуя все большее отчуждение от «верхов», интеллигенты с тем большей ностальгией обращали свои взоры ко столь долго презираемым «низам», припадали к забытым истокам своего народа.

В этом предпочтении их еще более укрепляло влияние западных идей. В теориях Гердера восточноевропейские интеллигенты с готовностью усматривали самый живой, практический смысл. Увлеченность немецкого философа крестьянской культурой совпала с модным тогда духом романтизма, который во многих отношениях явился интеллектуальным бунтом против просветительства XVIII в. Последнее, с его культом рациональности, универсальности и единообразия, было прямым идейным вдохновителем создателей как габсбургской, так и Российской империй. Романтизм же, захвативший воображение восточноевропейской интеллигенции, всему этому противопоставил культ страсти и непосредственности, исконности и самобытности.

Привлекая внимание к неповторимым чертам различных народов мира «в их естественном состоянии и среде обитания», идеи Гердера и романтиков положили начало концепции национальной самобытности и тем самым обеспечили средства, при помощи которых представители каждой нации стали уже на свой страх и риск определять ее характерные особенности.

В этом своем поиске украинская, как и всякая другая восточноевропейская интеллигенция, сосредоточила главное внимание на таких неповторимых чертах своего этноса, как история, фольклор, язык и литература. Разумеется, приступая к изучению этих предметов, украинские интеллигенты не имели еще сколько-нибудь разработанного, заранее обдуманного плана создания концепции украинской национальной идентичности. Если бы их спросили, зачем они собирают старинные манускрипты, записывают полузабытые народные песни, подражают крестьянской речи и предаются прочим «чудачествам», то многие из них, по-видимому, добродушно признали бы свои занятия чем-то вроде хобби — не только безобидного, но и весьма достойного и романтичного, обусловленного местным патриотизмом, ностальгическим пристрастием к неповторимому исчезающему миру. И тем не менее результат этих любительских упражнений превзошел все ожидания: во всяком случае образовалась некая избранная каста «посвященных», отныне, как им казалось, твердо знающих, в чем именно состоит «особый дух» украинской культуры. И именно эта их уверенность со временем станет основой украинского национального самосознания.

Путь к национальному самосознанию был вымощен книгами: каждая — кладезь доныне неведомых понятий и сведений об Украине, ее истории и культуре,и она же — средство пропаганды знаний среди грамотных украинцев. В процессе создания подобных книг интеллигенция развивает и оттачивает и сам украинский язык — важнейшее средство объединения всех украинцев и создания чувства духовного братства. Отсюда и та исключительная роль, которую на раннем этапе строительства украинской нации играет литература.

Воссоздание национальной истории. Другим занятием, которое внесло столь же огромный, если не больший, вклад в становление национального сознания во всем мире, явилось изучение национальной истории. Чтобы испытывать чувство духовной общности, люди в то время непременно хотели быть уверены, что у них была и общая историческая судьба. Более того, судьба эта обязательно должна была быть славной и необычайной, дабы вселять чувство гордости. Человеку свойственно чем-то гордиться — и он охотно идентифицирует себя с нацией, которая тем лучше, чем древнее: приобщение ко многовековой истории вселяет чувство непрерывности и веру в то, что печальное настоящее нации (и причисляющего себя к ней индивида) — не более чем преходящий эпизод. Славное и древнее прошлое полезно также в качестве аргумента в споре со многочисленными скептиками, которые, предположим, заявляют, что та или иная нация никогда не существовала, что это новое и искусственное образование — в то время как националистически настроенные авторы предпочитают говорить о воссоздании, возрождении. Собственно, последним и занимались первые историки наций. Потому не удивительно, что именно они оказались в авангарде процесса национального строительства — как в Украине, так и в других странах.

Уже в конце XVIII в. среди дворянской интеллигенции Левобережья появляются первые признаки усилившегося интереса к истории, и особенно истории казачества. Результатом стало появление исторических трудов нескольких потомков давних старшинских фамилий. Выйдя в отставку с царской службы, эти люди всецело посвятили себя собиранию и публикации исторических материалов. Многие из этих страстных антикваров и местных патриотов были бы крайне удивлены, если бы узнали, сколь пышную поросль дадут взлелеянные ими саженцы.

Среди таких историков-любителей (все они писали по-русски) наибольшего внимания заслуживают Василь Рубан («Короткая летопись малороссийская», 1777 г.), Опанас Шафонский («Черниговского наместничества топографическое описание», 1786 г.), а также молодой и весьма патриотически настроенный Якив Маркович («Записки о Малороссии», 1798 г.). Украинское дворянство встретило появление их трудов с чрезвычайным одобрением.

Впрочем, не все любители руководствовались исключительно бескорыстными мотивами. Имперская геральдическая канцелярия примерно с 1800 г. начинает с сомнением посматривать на дворянские права наследников старшины. По словам высокопоставленного имперского чиновника, «в Малороссии никогда не было истинного дворянства». В ответ на это среди украинской элиты прокатилась волна возмущения и протеста, а некоторые ее представители, такие как Роман Маркович, Тимофей Калинский, Василь Черныш, Андриан Чепа, Василь Полетика и Федор Туманский, стали собирать исторические документы и с 1801 по 1808 г. скомпоновали ряд очерков, в которых обосновывали высокий статус своих предков и живописали их славные деяния. После того как спор о дворянстве в 1830-е годы был улажен в пользу большинства претендовавших на него украинцев, часть из них не потеряла интереса к своей истории и способствовала ее более тщательному изучению.

Поскольку первые историки были дилетантами без специального образования, по мере накопления ими материалов все более очевидной становилась потребность в обобщающем ученом труде. На эту потребность откликнулся Дмитрий Бантыш-Каменский, сын историка Николая Бантыш-Каменского.

Д. Н. Бантыш-Каменский родился в Москве, где и получил блестящее образование от лучших преподавателей (А. Мерзлякова и др.) в доме друга своего отца — сенатора Теплова. В 1816 г., отказавшись от дипломатической карьеры, Бантыш-Каменский, в то время уже автор нескольких исторических и биографических сочинений, уезжает в Полтаву, где состоит при малороссийском генерал-губернаторе князе Репнине: официально — в должности правителя канцелярии, фактически же занимаясь в основном своей четырехтомной «Историей Малой России», которая была закончена и напечатана в 1822 г. Тщательно документированный труд Бантыша-Каменского сразу завоевал исключительную популярность. Украинскую элиту он привлекал не только своим безусловным профессионализмом, но и тем истолкованием, которое получило в устах историка прошлое края. Будучи лояльным царским чиновником, Бантыш-Каменский утверждал, что невзирая на свою самобытную и героическую историю украинцы, конечно же, являются ветвью русского народа, и потому кульминацией «Истории Малой России» стал акт воссоединения ее с «Великой». Такой подход был вдвойне удобен украинским дворянам: можно было сколько угодно гордиться и своей украинской («малороссийской») самобытностью, и своей причастностью к могучему Российскому государству и великому русскому народу, не забывая при этом лишний раз подчеркнуть и личную преданность государю-императору.

Полную противоположность четырехтомнику Бантыша-Каменского составляла получившая известность примерно в то же время так называемая «История русов». Этот сказавший влияние на многие умы трактат окутан ореолом тайны. Неизвестны время и место его написания. Историки могут лишь предполагать, что появился он примерно в первом десятилетии XIX в. на Левобережье, скорее всего близ Новгорода-Сиверского. В течение нескольких десятилетий «История русов» широко, однако же под большим секретом, распространялась в списках среди левобережного дворянства и лишь в 1846 г. была опубликована. Самые дотошные,-почти детективные расследования так до сих пор и не смогли с точностью установить имя автора «Истории русов». Тем не менее на сегодняшний день круг «подозреваемых» представителей дворянской интеллигенции сузился до нескольких лиц, среди которых Григорий Полетика и его сын Василь, а также Опанас Лобосевич и Олександр Безбородько.

Почему же автор столь тщательно законспирировался? Очевидно, это связано с опасно возбужденным тоном его произведения, которое скорее можно назвать политическим трактатом, чем историческим исследованием. «История русов» — прежде всего безоговорочная апология и романтизация казацкого прошлого. И хотя автор не выступает за полную независимость Украины, он безусловно рассматривает украинский народ как отдельный от русского, требуя для украинцев определенной степени самоуправления. Среди любимых героев автора — не только Хмельницкий, но и мятежный Полуботок, не боявшийся спорить с Петром I. Автор доказывает, что именно Украина, а не Россия, является прямой наследницей Киевской Руси. Заклятыми врагами Украины автор изображает поляков, но иногда у него как бы невольно проскальзывают и антирусские нотки. В одном месте он даже прямо противопоставляет вольнолюбивому народу украинскому народ «московский» с его «врожденным» рабством.

Впрочем, все это не означает, что «История русов», проникнутая чувством национальной гордости, проповедовала узкий этноцентризм. Автор утверждает, что правда и справедливость — краеугольные камни любой политической системы, а защита жизни, свободы и собственности — неотъемлемое право всех людей. Он даже допускает столь радикальную для своего времени мысль о том, что ни одно правительство не может долго удержаться на тирании и рабстве. Таким образом, влияние «Истории русов» в основном сводилось к двум аспектам: с одной стороны, эта яркая (хоть и не во всем верная) история казачества усилила интерес к прошлому Украины, а с другой стороны — поставила вопрос о ее месте в современной политической системе. С появлением этого произведения изучение украинской истории начинает приобретать идеологическое и политическое значение.

Увлечение фольклором. В описываемую эпоху это занятие также становится почти повальным среди украинской дворянской интеллигенции. Интерес к крестьянским обычаям, традициям, песням приобретает поистине небывалые формы: ведь в прошлом образованная элита всегда настаивала на том, что между ее собственной и, так сказать, массовой культурой — дистанция огромного размера. В этом опять-таки нельзя не усмотреть влияния гердеровских идей: постепенно просачиваясь в Украину, они возбуждают в интеллигенции интерес к ее собственному народу.

По Гердеру, естественность является основной предпосылкой всякой живой, творческой культуры — в то время как в Европе конца XVIII в. повсюду господствует дух космополитического подражательства. Им насквозь пропиталась придворная знать, с готовностью усвоившая чужие языки, ценности и манеры. В этой удушливой атмосфере губится всякое проявление народной самобытности. Выход виделся Гердеру в том, чтобы отбросить искусственную «высшую культуру» и в поисках чистых истоков вдохновения и средств самовыражения обратиться к неиспорченной, органичной культуре простого народа. И вскоре вся восточноевропейская интеллигенция наперебой рассуждала о том, насколько народные песни красивее самой изысканной барочной музыки, патриархальные крестьянские нравы — очаровательнее придворных манер, а старинные поговорки — мудрее увесистых иностранных томов.

В первые десятилетия XIX в. многие молодые интеллигенты ходили по селам, разыскивали, собирали и затем публиковали жемчужины народного творчества. Вот как, например, повествует о годах своего студенчества (1830-х) известный украинский историк Костомаров: «Скоро я пришел к убеждению, что историю нужно изучать не только по мертвым летописям и запискам, айв живом народе... С этой целью я начал делать этнографические экскурсии из Харькова по соседним селам, по шинкам, которые в то время были настоящими народными клубами. Я слушал речь и разговоры, записывал слова и выражения, вмешивался в беседы, расспрашивал о народном житье-бытье, записывал сообщаемые мне известия и заставлял себе петь песни. На все это я не жалел денег, и если не давал их прямо в руки, то кормил и поил своих собеседников».

Поскольку украинцы были в основном крестьянским народом, богатый и живой фольклор составлял одну из наиболее привлекательных их черт. Сам Гердер был настолько очарован его красотой, что заявил: «Украина станет второй Грецией. Придет день, и пред очами изумленного мира предстанут ее прекрасное небо, жизнерадостный дух ее народа, ее естественная музыкальность, ее благодатная земля!» Величайший польский поэт Адам Мицкевич признавал, что украинцы — «самый поэтичный и музыкальный народ среди славян». Поэтому неудивительно, что едва ли не вся интеллигенция украинского Левобережья пустилась в «этнографические экскурсии».

Среди первых энтузиастов украинского фольклора был и князь Николай Цертелев. Грузин по происхождению, русский по культуре, Цертелев вырос в Украине и влюбился в ее народ. В 1819 г. в Петербурге увидела свет его «Попытка собрания старых малороссийских песен». В предисловии Цертелев говорил о ценности песен как источника, по которому можно судить о «гении и духе народа», о нравах прошедших времен, особо отмечая, что «малороссов» всегда отличала чистота морали. Гораздо более полное и систематическое исследование по украинской этнографии — «Малороссийские народные песни» — опубликовал в 1827 г. Михайло Максимович. Он происходил из украинской казацкой семьи, был профессором Московского университета, а в 1834 г. стал первым ректором университета Св. Владимира в Киеве. Другой украинский профессор Московского университета, Осип Бодянский, в 1837 г. защитил магистерскую диссертацию «О народной поэзии славянских племен», основанную на сравнительном изучении русских и украинских народных песен. С типичными для романтика преувеличениями он противопоставлял песни русского «севера», казавшиеся ему сплошь унылыми и смиренными, народной поэзии украинского «юга» с ее жизнерадостными мелодиями и насыщенными драматизмом интонациями. Бодянский полагал (и это также характерно для романтизма), что как природа юга отличается от северной природы, точно так же должны отличаться и живущие в этих краях народы.

При том, что, казалось бы, невинное увлечение фольклором позволяло размышлять об отличиях украинцев от их соседей, оно оказало и еще одно важное воздействие на украинскую интеллигенцию. Наблюдая повседневную жизнь села, интеллигенты начинают, кроме живописных «нравов», видеть кое-что еще. Они лицом к лицу сталкиваются с беспощадной эксплуатацией крестьянства. Правда, поначалу они были слишком увлечены мечтательными исканиями всеобщих истин и самобытных примет украинской народности, чтобы делать какие-то обобщения еще и о реальной доле крестьянства. Но чем глубже они ее познавали, тем больше укреплялись в мысли о том, что не должны лишь пассивно наблюдать несчастья крестьянина, но обязаны чем-то помочь ему.

Язык: связующее звено. Согласно учению Гердера, язык является важнейшим компонентом нации: «Есть ли у нации что-нибудь дороже родного языка? В языке воплощены все сокровища ее мысли, ее традиции, ее история, религия, основы ее жизни, все ее сердце и душа. Лишить народ языка — значит лишить его единственного вечного блага».

Впрочем, функции языка в развитии национального самосознания оказались более широкими, нежели их очертил немецкий философ. Ведь язык наиболее четко устанавливает «естественные» границы нации, а также отличает «коренного» жителя от «пришельца» и связывает между собой представителей различных сословий и географических регионов — если при всех отличиях в их речи они все же воспринимают свой язык как общий и единый. Современные социологи доказывают, что язык — не только средство общения, но и неповторимая система восприятия и выражения особого взгляда каждого народа на мир. Вот почему часто носители одного и того же языка способны понимать друг друга и на более глубоком, «невыразимом», подсознательном уровне.

Учитывая столь важную, центральную роль языка в процессе создания нации, легко догадаться, что и для украинской интеллигенции было лишь делом времени преобразовать местное «наречие» (разговорный язык простого народа) в основное средство самовыражения всех украинцев. Ведь только таким способом можно было установить прочные связи между элитой и массами и заложить основы общей национальной идентичности.

Однако поначалу такая цель казалась недосягаемой. Украинские дворяне говорили на таких престижных и высокоразвитых языках, как французский и немецкий. В ряд этих языков по мере своего развития быстро становился русский, которым они также прекрасно владели. По сравнению с этими языками разговорная речь необразованных украинских крестьян казалась грубой, пригодной разве что для обсуждения со своими же крестьянами столь же грубых и простых дел (дом, имение, хозяйство). И потому среди образованных людей стало устанавливаться такое мнение: поскольку крестьяне не могут сказать чего-то важного, а если бы и могли, то грубый их язык не позволил бы им высказаться до конца,— то, стало быть, нет никакого смысла пытаться поднять крестьянскую речь до уровня литературного языка. Более того, близкое родство этой речи с русским языком давало повод многим украинским интеллигентам считать ее просто одним из русских диалектов и на этом основании не ставить вопрос об отдельном от русского украинском литературном языке.

Но несмотря на все эти смущающие обстоятельства, некоторые представители украинской интеллигенции все же не оставляли попыток усовершенствовать «наречие» и поднять его статус до языкового. Сперва, правда, даже эти первопроходцы сомневались в перспективности своих начинаний и рассматривали их лишь в качестве экспериментов и курьезов. Это, например, относится к «Енеїді» Ивана Котляревского — первому литературному произведению на языке украинских крестьян и мещан. Кстати, именно это произведение, увидевшее свет в 1798 г., положило начало и украинскому литературному языку, и новой украинской литературе.

Достаточно характерным является то, что «Енеїда» написана в жанре травестии, бурлескной поэмы. В основе ее лежит знаменитая «Энеида» римского поэта Вергилия, героев которой Котляревский «переодевает» в казацкие костюмы. Так античные боги и герои предстают в украинской поэме в виде бесшабашных казаков и ядреных сельских девок, изъясняющихся между собой на крестьянском наречии, причем в весьма энергичных и сочных выражениях. Сам Котляревский, царский чиновник и сын мелкого казацкого старшины, любил поговорить с крестьянами, записывал их суждения и обычаи, вслушивался в их песни и речь. Поначалу он вообще не предназначал свой эксперимент для публикации, и лишь уступая настояниям друзей, напечатал «Енеїду», которая, к его удивлению, имела бурный успех среди левобережного дворянства. Но и после этого сам автор не отдавал себе отчета в том, что в языковом и литературном отношении его произведение явилось поворотным пунктом. Ему по-прежнему казалось, что украинский язык (который он очень любил и на котором продолжал писать) годится лишь для комических эффектов. В пригодности этого языка для «серьезной» литературы Котляревский так и не переставал сомневаться до конца своих дней.

Автор «Грамматики малороссийского наречия» (1818) Олексий Павловский хотя и пытался усовершенствовать и систематизировать украинский язык, но все же, по-видимому, разделял и общие сомнения Котляревского, и его убеждение в экспериментальном характере подобных попыток, ибо по-прежнему рассматривал этот язык в качестве всего лишь одного из диалектов русского. Однако сами по себе труды Павловского, как и Ивана Войцеховича, который в 1823 г. издал небольшой украинский словарик, объективно способствовали самостоятельному развитию украинского языка.

Литература: обогащение украинской национальной культуры. Решающим показателем жизнеспособности украинского языка стало качество и разнообразие создаваемой на нем литературы. Котляревский заслужил эпитет «отца новой украинской литературы» не только потому, что он первым использовал в литературе украинское «наречие», но и потому, что его «Енеїда» безусловно обладает непреходящими художественными достоинствами. Правда, ее успех вызвал появление множества бездарных подражаний самому этому поистине классическому «подражанию», которые мешали развитию иных жанров. Какое-то время даже казалось, что письменная украинская литература навсегда обречена поставлять лишь шуточные псевдонародные пародии на местные нравы.

Большая заслуга в расширении диапазона литературного самовыражения украинцев принадлежала так называемым харьковским романтикам. Большинство этих писателей жили в Слободской Украине и были связаны с новообразованным Харьковским университетом. В 20—30-е годы XIX в. именно эта, самая восточная из этнических украинских земель, приняла эстафету развития украинской культуры.

Согласно легенде, украинская проза возникла в результате пари, которое потомок знатного казацкого рода Григорий Квитка-Основьяненко заключил с сыном священника, ректором Харьковского университета Петром Гулаком-Артемовским. Последний, чувствуя сильное тяготение к украинскому языку и экспериментируя с ним в литературе, все же был убежден, что будущее его безрадостно. Поскольку украинские дворяне предпочитали украинскому языку русский, а по-украински говорили только крестьяне, Гулак-Артемовский полагал, что ничего серьезного на этом языке написать нельзя. Но Квитка-Основьяненко не согласился с ним и решил доказать обратное. В результате в 1834 г. появились на свет «Малоросійські оповідання Грицька Основ’яненка». Эти грустные, сентиментальные рассказы были хорошо встречены читающей публикой, а проницательный Осип Бодянский объявил их началом украинской прозы.

Еще один харьковский романтик, Левко Боровиковский, положил начало украинской балладе, чем также расширил жанровое пространство литературы на украинском языке. Казацкая Украина была излюбленной темой всех харьковских писателей. Они изображали ее в обычной для романтизма манере, пытаясь, как говаривали в те времена, «уловить печальное эхо славного прошлого». Ярким примером было в этом смысле творчество Амвросия Метлинского, который в предисловии к своему сборнику украинских стихотворений и переводов сравнивал себя с «последним бандуристом», который тихо напевает «песнь прошлого» на «умирающем языке».

Многие другие, менее выдающиеся харьковские писатели также внесли свой вклад в развитие украинской поэзии и прозы. Душою всей их литературной деятельности был, как ни странно, русский филолог Измаил Срезневский. Впрочем, вклад этого «новообращенного рыцаря» украинства был скорее организационным, чем литературным. Его многотомные собрания произведений и памятников украинской истории и словесности — «Запорожская старина» и «Украинская антология» — были попыткой решить серьезную проблему отсутствия постоянной трибуны для украинских писателей. Правда, одно время в Харькове выходили такие издания, как «Украинский вестник» и «Украинский журнал», но большая часть помещаемых там материалов была на русском языке. Материалы эти в основном состояли из местных новостей, путевых записок, этнографических заметок и отдельных литературных произведений. Читателей у этих журналов было мало, всего несколько сотен.

В поисках более широкой аудитории украинские писатели часто помещали свои произведения в петербургских и московских изданиях. Многие журналы, причем особенно те, которые придерживались консервативного направления, охотно публиковали украинские стихи и рассказы, даже написанные на украинском языке. Дело в том, что среди русских писателей-романтиков 20—30-х годов XIX в. существовало нешго вроде моды на все украинское. Бурная история и богатый фольклор украинцев вдохновляли их на создание экзотических образов «дикого пограничья». Признавая самобытность Украины, они тем не менее рассматривали ее как неотъемлемую часть России и, содействуя развитию «областной» литературы, надеялись тем самым обогатить и расширить «общерусскую». Интересно, что совершенно подобное увлечение Украиной испытали в то время и многие польские писатели, такие как Антоний Мальчевский, Богдан Залеский, Северин Гощинский, составлявшие так называемую украинскую школу в польской романтической литературе. Со своей стороны и они считали Украину частью исторического и культурного наследия — но, естественно, Польши.

Таким образом, несмотря на определенный прогресс в развитии украинской литературы, исследовании украинской истории, языка и фольклора, интеллигенция начала XIX в. продолжала говорить об Украине в терминах «областничества». Она еще не верила в то, что украинская культура может когда-либо развиться до такой степени, чтобы полностью заменить русскую культуру во всех сферах жизни украинцев. Украинские литераторы не менее, чем их петербургские и московские коллеги, были убеждены в том, что, культивируя все украинское, они лишь обогащают культурное наследие России в целом. И ни те, ни другие не могли предвидеть каких-либо четких результатов. Об этом хорошо сказал современный литературовед Юрий Луцкий: «Если все эти ранние исследования украинской истории и фольклора признать первыми проблесками украинского национального сознания, то следует заключить, что именно они подвели под него крепкий фундамент. Ибо какая же потребность более настоятельна для возникающей нации, нежели потребность в исторических корнях и культурной самобытности? В поисках своей национальной идентичности украинцы и занимались какое-то время подобными материями».