Украина: история. Субтельный Орест

Социальные изменения в Гетманщине

Новая элита. К началу XVIII в. новая знать уже вскарабкалась на вершину социальной пирамиды Гетманщины и неплохо там себя чувствовала. Дух казацкого товарищества и братства более не смущал ее. К тому же ни одно восточноевропейское общество до сей поры не знало иного способа управления политической и социально-экономической жизнью, кроме такого, при котором всю ответственность за порядок в стране и защиту ее от внешних врагов берет на себя дворянство, пользуясь взамен неограниченной властью над землями и крестьянами. И соответственно, по мере того как жизнь Левобережья входила в нормальное русло, она естественным образом порождала такие общественные отношения, которые существовали во всех соседних странах, где знать занимала господствующее положение.

Самым ярким проявлением победы элитаризма над эгалитаризмом явилось создание в Гетманщине так называемого «значкового військового товариства». В его, как мы бы сейчас сказали, «номенклатурных» списках числились имена взрослых мужчин из семей казацкой старшины, которые не занимали еще никаких должностей, но с появлением вакансий могли претендовать на тот или иной «руководящий» пост. В 1760-е годы «списочная» иерархия была уже достаточно сложной и включала 1300 имен — это не считая тех 800 человек, которые уже занимали те или иные посты. Таким образом, несложно подсчитать, что в середине XVIII в. из всего миллионного мужского населения лишь 2100 взрослых мужчин составляли «сливки общества» в Гетманщине. Эта цифра возросла еще в несколько раз, когда в 1785 г. имперское правительство решило уравнять в правах украинское дворянство с русским. В Санкт-Петербурге не слишком хорошо разбирались во всех тонкостях гетманской номенклатуры, так что тысячам мелких украинских чиновников и богатых казаков без особых трудов удавалось выхлопотать себе дворянский статус, сплошь и рядом по поддельным документам.

Титул дворянина был не только приятен, но и весьма полезен, ибо давал право получать в «вечное» наследственное пользование огромные земельные наделы, которые гетманы и цари налево и направо раздавали своей многочисленной и преданной старшине. На худой конец, можно было, дожидаясь дарованого, перебиться пока ворованым, т. е. попросту присвоить себе те общественные, казенные земли, к управлению которыми приставлен по службе... Так или иначе, к 1735 г. в частную собственность новой элиты перешло уже 35 % всех пахотных земель Гетманщины, а служба давала ей возможность во всяком случае полностью контролировать (если не использовать в личных целях) еще 11 %. Таким образом, менее 1 % жителей края владели почти половиной всей земли.

Как и повсюду в Европе, богатства распределялись среди знати неравномерно. Некоторые семьи, особенно те, члены которых выбивались в гетманы, полковники и генеральную старшину, благодаря влиянию и связям получали громадные латифундии. Например, Мазепа владел 19 654 поместьями, Скоропадский — 18 882, Апостол — 9103. Однако средний представитель старшины обладал и довольно средним достатком даже по сравнению со среднерусским помещиком. Поместье украинского дворянина, обычно единственное, включало около 30 крестьянских душ, поместье русского — в среднем втрое больше. Эти цифры показывают, что помещиков в Гетманщине было больше, чем в России, а крепостных крестьян — меньше.

И все эти многочисленные помещики, бывшая старшина, ныне предпочитающая именовать себя шляхтой,— крупная и мелкая, богатая и бедная — высасывала все соки из крестьян, равно как из казаков. От крестьян новая шляхта требовала все того же, чего и старая,— растущего как снежный ком оброка, изнурительной барщины, дворовой службы. А у множества обнищавших казаков она скупала или силой отнимала землю, пытаясь обложить их теми же повинностями, что и крестьян.

Внутренний антагонизм старшины и черни в украинском обществе имел далеко идущие политические последствия, ибо давал возможность царскому правительству натравливать украинцев друг на друга. Еще в XVII в. Москва активно поддерживала выступления украинских масс против казацкой элиты, когда та предпринимала попытки отказаться от власти царей. Зато в XVIII в., укротив сепаратистские порывы старшины, цари помогали ей эксплуатировать крестьянство — и эта монаршая помощь постепенно становится жизненно необходимой украинским помещикам. И хотя некоторые из них по-прежнему вздыхали по «обычаям» и «вольностям» Гетманщины, жизнь заставляла больше думать о выгодах империи и всероссийских самодержцев.

«Жалованная грамота дворянству» 1785 г., в которой Екатерина II уравняла украинскую знать во всех правах с российской, еще более усилила проимперскую ориентацию новой шляхты. Отныне любой мелкий шляхтич в набирающей силу империи мог сделать самую головокружительную карьеру на ее громадных завоеванных просторах. Относительно образованные, имеющие административный опыт украинские дворяне добивались высоких постов не только в имперской администрации бывшей Гетманщины, но и в Крыму, на Правобережье, в далекой Грузии — словом, во всех новых землях Российской империи.

К концу XVIII в. украинцы уже занимали и целый ряд высших правительственных постов в Санкт-Петербурге. Безбородыми, Завадовские, Кочубеи и Трощинские, став имперскими министрами и даже канцлерами еще в 70—80-е годы, помогают и многим своим землякам сделать карьеру в столице. Имперская служба открывала множество личных возможностей и преимуществ, и этим, между прочим, объясняется столь вялое сопротивление украинской элиты ликвидации Гетманщины. Успехов по службе добивался лишь тот, кто так или иначе приобщался к современному образованию и «имперской» культуре. Так что бывшей старшине пришлось сменить роскошные казацкие шаровары на европейские камзолы и фраки, родную украинскую речь — на русскую и французскую. И лишь самые отъявленные романтики оплакивали гибель Гетманщины, тоскуя по казацкой славе.

Упадок казачества. После восстания 1648 г. казачество пользовалось широкими привилегиями, получая за воинскую службу земли и освобождение от налогов. Казакам разрешалось иметь самоуправление, заниматься торговлей и гнать «горілку» — привилегия, ранее принадлежавшая исключительно шляхте. Таким образом, если по своему имущественному положению большинство казаков мало отличались от крестьян, то прав у них было теперь примерно столько же, сколько было их до этого у изгнанной ими польской шляхты. Если чем они от нее и отличались, так только тем, что не могли заставить крестьян работать на себя,— этим правом по-прежнему пользовались одни лишь помещики.

Однако при всем при том отнюдь не бесправное казачество с конца XVII в. живет все хуже и хуже — если говорить о рядовых казаках — «сіромахах». Давно уже не собирались казацкие рады, и старшина лишь числилась выборной, на самом деле прибирая к рукам все больше власти над простыми казаками. А тут еще и экономические проблемы. Да и как им не быть, когда казак — он и воин, и пахарь, един в двух лицах. И если до 1648 г. такое раздвоение было казаку в общем нипочем (войны были коротки, добыча велика, да и короли польские щедро оплачивали «накладные расходы»), то нынче, при царях, можно было ни за что ни про что загреметь на двадцатилетнюю Северную войну, а то и на работы на болотах и каналах. Кроме того, снаряжаться на долгую изнурительную службу казак должен на свой кошт. Делать нечего: залезаешь в долги и снаряжаешься. А потом кредиторы-старшины заберут в счет уплаты всю казацкую землю, и живи как знаешь — чаще всего «арендатором» на своей же земле, батрача на старшину-помещика как простой крестьянин... Говорят: «Терпи, казак, атаманом будешь», но выбиться простому казаку в старшины стало все труднее, а попросту сказать — невозможно. Да и самих-то казаков при такой жизни становилось все меньше: в 1650 г. было 50 тысяч, в 1669 — 30, а в 1730 осталось лишь 20 тысяч.

Тут уж падением численности казацкого войска обеспокоились цари: дешевое пушечное мясо им требовалось по-прежнему. Чтобы каким-то образом сохранить казачество, царское правительство запретило продажу казацких земель указом от 1723 г. и еще раз — указом от 1728 г., предпочитая бороться со следствием и не замечать причины. Наконец, местные власти в Гетманщине попытались провести более глубокие реформы, в 1735 г. разделив всех казаков на две категории. Те, кто побогаче (стало быть, более боеспособные), названные «виборними», по-прежнему должны были воевать. А те, кто был слишком беден, чтобы снаряжаться на войну («підпомічники»), должны были, пока «виборні» воевали, обеспечивать их провизией, быть у них на посылках и даже обрабатывать их земли. Кроме того, «підпомічники», в отличие от «виборних», облагались налогом (правда, он был вдвое меньше того, что платили крестьяне). Так бедные казаки стали слугами богатых и старшины.

Но все эти реформы не остановили обнищания основной массы казачества. Хотя в реестре 1764 г. значилось 175 тыс. «виборних» казаков (и еще 198 тыс. «підпомічників»), боеспособными на деле были всего 10 тыс. Все меньше оставалось свободных от долгов казацких хозяйств. К концу XVIII в. большинство беднейших казаков фактически превратились в государственных крестьян, а все их былые вольности и права присвоила себе кучка богатеев и старшин, превратившихся в помещиков-дворян. Задавленное экономическими тяготами, эксплуатируемое своей же бывшей старшиной, утратившее военные навыки, равно как и свое стратегическое назначение ввиду исчезновения сухопутной границы на юге,— украинское казачество прекратило свое существование.

Повторное закрепощение крестьянства. В описываемую эпоху незакрепощенные крестьяне в Восточной Европе были большой редкостью. Значительная часть таких крестьян, чудом оставшихся свободными, проживала на украинском Левобережье, однако положение их постоянно ухудшалось.

Пиком крестьянской свободы явилось восстание 1648 г.— хотя уже и сам Богдан Хмельницкий разрешил монастырям собирать оброк с крестьянства, проживавшего на монастырских землях, а стало быть сделал первый шаг к возвращению старых порядков. Но подлинная лавина бедствий накатилась на крестьян в XVIII в. В это время все свободные, самоуправляемые «военные поселения» постепенно переходят из общественного земельного фонда Гетманщины в руки частных землевладельцев из числа старшины.

Новые помещики поначалу лишь собирали с крестьян скромную арендную плату или вменяли им в обязанность такие работы в поместье, как перевозка дров или заготовка сена. При Мазепе максимальная трудовая повинность выросла до двух дней в неделю: хуже, конечно, чем полная свобода, но лучше, чем четырех — шестидневная барщина в Польше и в России. Но всего через одно поколение средняя продолжительность барщины на Левобережье выросла до трех, а кое-где и до четырех — пяти дней в неделю. Кроме того, в военное время на крестьян возлагалась обязанность обеспечивать императорскую армию провизией и постоем, они должны были содержать дороги, возводить мосты и выполнять другие вспомогательные работы. А когда изнуренные украинские крестьяне взывали о помощи ко всероссийским самодержцам, то находили мало сочувствия, ибо доля крестьян в самой России была много хуже, и все, что могли сделать имперские власти, так это «уравнять в правах» всех крепостных — конечно, не за счет послаблений крестьянам в России, а за счет еще большей эксплуатации их в Украине.

И все же до тех пор пока крестьянин имел право переходить с места на место, он мог перебраться к более «доброму» помещику, переселиться в другую деревню или, на худой конец, уйти куда глаза глядят, в открытую степь... Но старшина, поддерживаемая имперским правительством, постепенно ограничивала и эту крестьянскую «привилегию». По закону 1727 г. крестьянин, уходя от помещика, терял право на все имущество, принадлежавшее ему на старом месте. С 1760 г. от крестьянина, желавшего уйти от своего помещика, требовалось сперва заручиться на это его же, помещика, письменным согласием.

Поскольку законный уход становился почти невозможным, крестьянину, недовольному своим положением, оставался лишь один выход — незаконный побег. Излюбленным пристанищем тысяч беглецов с Гетманщины стали запорожские степи — и это давало Екатерине II лишний повод для ликвидации Сечи. Наконец, в 1783 г. императрица поставила точку в истории повторного закрепощения крестьян Левобережной Украины: отныне и при любых обстоятельствах им полностью запрещалось уходить от своих помещиков. Всего-то и попользовался украинский хлебороб им же самим в 1648 г. завоеванной «свободой» — 135 лет...

Положение городов и горожан. В аграрной Гетманщине с ее подчеркнуто сельским укладом горожане были совершенно бесправными. Казацкая администрация (за исключением Мазепы и Апостола) в лучшем случае игнорировала само существование в Гетманщине такого сословия, как мещане, в худшем — открыто ущемляла их права. Не говоря уж о том, что сам мещанин не мог претендовать на административную должность вне своего города, а городское самоуправление не имело никакой административной и судебной власти над многочисленными представителями живущей в городах старшины, казачества и крестьянства,— все они подчинялись лишь казацким властям. Более того, во многих случаях именно выходцы из казацкого и крестьянского сословий и составляли большинство жителей того или иного города, но не признавали его законов и порядков. А иногда старшина вообще ликвидировала самоуправление городов, в особенности малых и слабых, переводя их под свою прямую юрисдикцию. В результате за 60 лет, с 1723 по 1783 г., количество городов в Гетманщине уменьшилось с 200 до 122.

Горожане были унижены не только политически, но и экономически. Казаки освобождались от всех налогов и свободно торговали в городах, не платя при этом ни гроша в городскую казну. Коммунальные расходы, содержание городской казны — все это ложилось на плечи мещан, которые должны были платить большие налоги с продажи. Вот почему большинство магазинов и лавок в городах содержали казаки, солдаты российских гарнизонов и даже монахи — но только не коренные жители. При таких условиях большинство городов Левобережья постоянно населяло небольшое количество людей — в среднем 3—5 тыс. (см. также табл. 2).

Таблица 2

Социальная структура Левобережной Украины (1795 г.)

Социальное положение

Количество, тыс. чел.

Процент к общей численности

 

населения

 

Шляхта

36

1,6

Духовенство

15

0,7

Мещане

92

4,0

Казаки

920

40,0

Крестьяне

1240

53,7

Итого

2300

100

Но и среди всеобщего застоя существовали оазисы благосостояния. Киев, например, и в это время не потерял значения административного, военного, торгового и культурного центра, его население выросло с 11 тыс. в 1723 г. до почти 43 тыс. в 1780-е годы. Неплохо шли дела у нежинцев, Стародубцев и жителей других городов, расположенных на севере Украины, близ торговых центров России. Статистические данные по Нежину помогут составить представление о характере его экономики: в 1786 г. мещане содержали 387 магазинов, шесть кофеен, 29 кузниц, 73 кабака («шинка»), 124 корчмы, восемь кирпичных производств, два сахарных завода и 15 ветряных мельниц.

В целом, однако, хозяйственное развитие украинских городов на протяжении всего XVIII в. шло очень медленно. Зато в некогда безлюдных степях на юге начинался экономический бум.