Вісник - Випуск 43 - 2011

Історія стародавнього світу та середніх віків

Боспорское судопроизводство в эпоху правления Спартокидов: по материалам эпиграфики

Грибанов Д. В. Боспорське судочинство в епоху правління Спартокідів: за матеріалами епіграфіки. Стаття присвячена проблемі боспорського судочинства, яка розглядається в контексті інформації, що міститься в defixiones. Аналіз цієї важливої категорії епіграфічних джерел дозволяє прийти до висновку, що боспорський суд підкорявся звичайним грецьким нормам судочинства. Основними принципами боспорського судочинства були відкритість суду і конкуренція сторін.

Ключові слова: Боспор, Спартокіди, суд, позивач, відповідач, свідок.

Судебные институты являлись важнейшим элементом греческой государственности и занимали исключительное место в социально-политической жизни полиса, причём, не только в Афинах, граждане которых были известны своей филодикией (filodikja - страсть к сутяжничеству: Schol. ad Aristoph. Acham, 374), но и в таких отдалённых регионах ойкумены, как Северное Причерноморье. Тем не менее, в исследовании традиций судопроизводства, существовавших в севернопонтийских полисах, ещё достаточно белых пятен. В частности, слабо изученной остаётся организация судебной власти на Боспоре в спартокидовский период, хотя некоторые аспекты данной проблемы затрагивались в работах отечественных историков. Пожалуй, наиболее подробный анализ боспорского судопроизводства представлен в недавней статье М. В. Скржинской, посвящённой деятельности судебной власти в полисах Северного Причерноморья, но даже в ней основное внимание было уделено не Боспору, а Ольвии. Это легко объяснить относительной малочисленностью нарративных источников, содержащих информацию о деятельности суда в Боспорском государстве. Однако недостаток литературных источников может быть компенсирован за счёт более глубокого изучения эпиграфических документов, в частности магических наговоров против оппонента в суде (defixiones, kat desmo ), Кроме того, необходимо отметить, что магические наговоры позволяют взглянуть на функционирование суда с позиции непосредственного участника процесса. Благодаря этому, данный тип источников, как и судебные речи афинских ораторов, лишён той субъективности, которая характерна для античных мыслителей, рассматривающих древнегреческое судопроизводство с точки зрения заранее избранной теоретической парадигмы, зачастую далёкой от исторической реальности.

К эпохе правления Спартокидов принадлежит несколько боспорских надписей на свинцовых табличках, которые могут быть отнесены к разряду судебных наговоров. Впрочем, в современной историографии вопрос о количестве и значении этих документов для характеристики боспорского судопроизводства остаётся открытым. Так, С. Ю. Сапрыкин и В. Н. Зинько, предполагая судебное назначение как минимум пяти боспорских defixiones, приходят к заключению о том, что сходство этих надписей с аналогичными афинскими наговорами свидетельствует о сходстве судебной процедуры в Афинах и на Боспоре. С другой стороны, В. П. Яйленко в своём каталоге магических надписей Боспора только одно defixio безоговорочно относит к судебным, отмечая многочисленность подобных надписей в Афинах, и объясняя это количественное отличие тем, что на Боспоре суд вершила администрация Спартокидов. По его мнению, в Боспорском государстве «конфликты решались не столько по закону, сколько «по понятиям», как в нынешней советско-российской действительности». Вопрос о том, какие из боспорских defixiones могут считаться судебными наговорами, будет рассмотрен нами отдельно, однако доводы В. П. Яйленко, основанные на сравнении количества подобных надписей, найденных на Боспоре и в Афинах, не калится нам убедительными, так как в данном отношении афинский пример не может являться определяющим. Большинство греческих defixiones судебного назначения имеют афинское происхождение, в других полисах находки таких наговоров единичны. По оценкам К. Фэрэона к классическому и эллинистическому периодам относятся 28 судебных наговоров из Афин, 5 из Ольвии (по мнению В. П. Яйленко - только 2-3 надписи), 4 из городов Сицилии, 2 из Мегар, по одному с Мелоса, Керкиры и из Эмпориона в Испании, а также два defixiones неизвестного происхождения. Поэтому сравнительная малочисленность боспорских судебных наговоров не обязательно является следствием неразвитости судебной системы Боспора и замены традиционных судебных институтов «судом правителя». Скорее наоборот, обнаружение хотя бы одного defixio судебного назначения является важным показателем развития боспорского судопроизводства. Иначе следовало бы признать, что практически во всём греческом мире, за исключением Афин, судебные институты находились в зачаточном состоянии, а это было не так. Например, в соседней с Боспором Ольвии, вопреки мнению В. П. Яйленко, существовала достаточно развитая судебная система, о чём свидетельствуют данные археологии и эпиграфики. В связи с этим возникает закономерный вопрос: какие из боспорских магических наговоров действительно были связаны с судебной процедурой и как они характеризуют боспорское судопроизводство?

К числу подобных документов принято относить defixio, которое в 1899 году было приобретено известным собирателем боспорских древностей А. В. Новиковым у керченского торговца антиквариатом Е. Запорожского, а ныне хранится в Эрмитаже. Текст наговора, представлявшего собой двухстрочную надпись, впервые опубликовал Е. М. Придик. Затем этот документ неоднократно переиздавался в различных собраниях греческих defixiones (13, с. 478-480, № 10; 15, № 90; 36, p. XVIII, п. 1; 37, S. 235, № 2). Вариант прочтения надписи, предложенный Е. М. Придиком, был принят всеми исследователями и не вызывает особых сомнений.

Текст наговора составлен по традиционной форме подобных документов. Имена проклинаемых лиц перечисляются в Асе. sing., а предполагаемый в таком случае управляющий глагол katadlw («связываю, проклинаю» - см.: LSJ, р. 889) опущен из-за лаконичности надписи. Единственная сложность, возникающая при переводе данного наговора - это точная трактовка термина sundjko-. Большинство исследователей, изучавших надпись из коллекции А. В. Новикова, переводят это слово как «адвокат, защитник в суде».

Значение «адвокат», как один из вариантов перевода данного термина, приведено в словаре Лидделла-Скотта (LSJ, р. 1703). Его можно встретить и в работах некоторых западных историков (хотя в научной литературе чаще упоминается синонимичный по значению термин sun/goro~:). Тем не менее, нам представляется более обоснованным мнение Э. В. Диля, который, комментируя боспорское defixio, предложил расширенную трактовку слова sundjko— в значении «помощник в суде». В пользу такого понимания свидетельствует и этимология данного слова (sun +dikh - «тот, кто помогает другому в судебном процессе»; ср. LSJ, р. 1703: one who helps in a court of justice), и специфика использования этого термина в греческом административноюридическом лексиконе. В Афинах в IV в. до н.э. термин sundjko-применялся в нескольких значениях: 1) член судебной комиссии, создававшейся в ходе процедурыgraf\ paran3mwn для оценки законности предложенного или уже принятого декрета (Dem. XX, 146; 152-153); 2) представитель коллегии магистратов, которая занималась разрешением имущественных споров, возникших после свержения 30 тиранов и восстановления демократии в 403 г. до н.э. (Lys. XVI, 7; XVII, 10; XVIII, 26; XIX, 32);

3) государственный посланник, участвующий в разрешении международного спора (Dem. XVIII, 134-135); 4) государственный обвинитель, выступающий в суде от имени полиса в тех делах, которые затрагивают интересы всей общины (Aesch. I, 19; 21); 5) помощник на судебном процессе по частному обвинению (And. I, 150; Dem. XXIII, 206; XXIX, 23; XXXII, 12; XXXIV, 12; XLI, 84; Is. IV, 3; Lys.XXX, 11; 14). Причём, в частном судебном процессе синдики могли выступать не только на стороне защиты, но и на стороне обвинения. Зачастую они являлись близкими друзьями или родственниками участника судебного процесса, принадлежали к той же филе или фиасу (And. I, 150; Dem. XXIII, 206; XXIX, 23). Фукидид отмечал, что одной из функций афинской гетерии в конце V в. до н.э. было совместное участие в суде (Thuc. VIII, 54, 4). При этом афинские законы запрещали оплачивать услуги синдиков, в идеале их деятельность должна была основываться на добровольных началах (Dem. XLVI, 26). Поэтому стоит согласиться с теми исследователями, которые при трактовке термина sundjko-отдают предпочтение не terminus technicus «адвокат», а более общему значению - «помощник в суде».

С учётом данного уточнения, текст наговора следует переводить следующим образом: «Проклинаю (связываю) Гиерокла, Хабрия, помощников в суде». Имя Гиерокл в боспорской ономастике больше не встречается, а имя Хабрий предположительно (сохранились только первые три буквы) восстанавливалось В. В. Латышевым в тексте пантикапейской эпитафии, датированной им «не позднее 2-й половины IV в. до Р. Хр.». Учитывая хронологическую близость интересующих нас надписей и редкость имени Хабрий для боспорской ономастики, можно предположить, что в наговоре и эпитафии, которые были найдены в Керчи, речь идёт об одном и том же человеке.

В историографии высказывались разные мнения по поводу назначения данного наговора. Е. М. Придик, считал, что автор наговора либо «связывал» своих противников в будущем суде, либо проклинал судей и адвокатов (своих или оппонента) после неудачного исхода уже состоявшегося судебного процесса. Исследователи, обращавшиеся к анализу надписи после Е. М. Придика, исходили из «предупредительного» характера наговора. Следует отметить, что в современной историографии греческие «связывающие» наговоры судебного характера ассоциируются именно с начальным этапом процесса, когда стороны только готовились к выступлению в суде. Этому подходу соответствует, и точка зрения С. Ю. Сапрыкина и В. Н. Зинько, по мнению которых в пантикапейском defixio было «сокрыто обращение к судьям и адвокатам завершить разбирательство в пользу автора наговора». Впрочем, В. П. Яйленко отверг это предположение, указав на неизбежно негативный характер подобных заклинаний. Вероятнее всего, данный наговор был составлен с целью получения преимущества над оппонентами в предстоящем судебном заседании. В научной литературе вплоть до последнего времени было распространено мнение о том, что магические приёмы, обьино, использовались стороной защиты, и только в том случае, если обвиняемый был неуверен в благоприятном для себя исходе судебного процесса. В связи с этим один из ведущих современных специалистов по истории греческой магии К. А. Фэрэон весьма образно называл таких участников судебного процесса, прибегавших к услугам чёрной магии, «вечными аутсайдерами» (perennial underdogs). Однако в своей недавней статье он предложил иной подход, который не исключает использования магии и в рамках агрессивной судебной стратегии. В то же время, аргументы К. А. Фэрэона, подтверждающие использование связывающих заклинаний стороной обвинения, сводятся к особому типу судебных дел - политическим процессам в афинском суде, где ставки были столь высоки, что применение магии и истцом, и ответчиком не должно вызывать удивления. Поэтому осмелимся предположить, что Гиерокл и Хабрий, всё же являлись обвинителями, а автор наговора - ответчиком в судебном процессе, хотя настаивать именно на такой трактовке не станем, осознавая гипотетический характер любых подобных выводов. Упоминание в данном наговоре сразу двух обвинителей, а также синдиков, причём во множественном числе, свидетельствует о том, что в судебный процесс могло быть вовлечено множество людей - не только непосредственные участники дела и их судебные помощники, но и свидетели, которые могли предоставить суду важные сведения по существу дела (15, № 87; 36, №25, 65, 68, 94), родственники и друзья, чьё присутствие в дикастерии было продиктовано, в первую очередь, желанием оказать психологическую поддержку истцу или ответчику. Кроме того, судьи, при вынесении вердикта, не только оценивали выступления всех участников процесса, в том числе синдиков и свидетелей, но и соизмеряли возможный приговор с представлениями о социальной справедливости и гуманизме, чему, конечно, благоприятствовало присутствие на судебном процессе родственников, которые, со свойственной грекам южной экспансивностью, взывали к жалости.

В судебных наговорах V-ІV вв. до н.э. обычно подвергались «связыванию» язык, душа, ум и дела, причём «связывание» языка производилось во всех случаях, когда уточнялись отдельные «части тела», а остальные компоненты, видимо, по желанию автора проклятия. Эго легко объяснить тем, что язык, то есть речь, рассматривалась в качестве основного «орудия» в суде. Известно, что афинские судьи выносили своё решение, оценивая не только аргументацию сторон, доказанность или недоказанность вины, но и добропорядочность, репутацию истца и ответчика, их социальное положение, возможные негативные последствия для родственников обвиняемого, в случае его осуждения, и даже фискальные интересы полиса. По этой причине судебный процесс фактически воспринимался в качестве ораторского агона, и значительную роль в благоприятном исходе для одной из сторон могла играть способность влиять на судей с помощью умелой риторики. Афинские судьи в Народном суде (гелиэе) легко поддавались воздействию умелого оратора. Не случайно, Аристотель выделял риторические приёмы в отдельную категорию методов убеждения судей, которая по своей значимости, как минимум, не уступала свидетельским показаниям, клятвам, документам и законам (Rhet., 1355Ь35-39, 1375а23-24). Поэтому авторы судебных наговоров, если и прибегали к расширенной формуле проклятия, со связыванием отдельных «частей тела», то стремились в первую очередь «связать» язык своего противника. Эго означало, что обе стороны - и истец, и ответчик - участвовали в конкурентной борьбе за расположение судей. Агональный характер подобных наговоров, был отмечен К. Фэрэоном, посвятившим изучению данного аспекта ранней греческой магии специальное исследование. По его мнению, нацеленность судебных defixiones на ограничение вербальных и когнитивных способностей оппонента («связывание» языка, ума), отражало особенность греческой, и в частности афинской судебной системы, в рамках которой любой гражданин должен был уметь защищать себя в суде. Находки подобных наговоров в Пантикапее свидетельствуют о том, что данный вывод можно применить и к Боспорскому государству. Следовательно, судебный процесс на Боспоре сохранял характер ораторского агона, в котором участвовали не только истец и ответчик, но, как уже отмечалось нами, и целые «группы поддержки», состоявшие из синдиков, свидетелей, родственников и друзей.

Таким образом, исследование судебных наговоров позволяет скорректировать некоторые уже устоявшиеся в историографии выводы о правовой культуре спартокидовского Боспора. С учётом сведений, содержащихся в текстах defixiones, малоубедительным выглядит распространённое мнение о бюрократизации боспорского суда, его полном подчинении администрации Спартокидов или даже замене «судом правителя». Наоборот, использование жителями Боспора судебной магии свидетельствует о том, что боспорский суд подчинялся общегреческим нормам судопроизводства, лучше всего известным по деятельности афинской гелиэи. Основополагающими принципами судопроизводства на Боспоре, как и в Афинах, были открытость суда и состязательность сторон. Следовательно, вопреки процессу формирования территориальной державы при монархической власти Спартокидов, на Боспоре сохранялись полисные традиции судопроизводства и принципы организации суда.