Вісник - Випуск 41 - 2009

О функции игры в жизни пиратов Западной Атлантики XVI - XVIII вв.

Про функцію гри у житті піратів Західної Атлантики у XVI- XVIII ст. Стаття містить дослідження гри в субкультурі піратів Західної Атлантики XVI -XVIII ст. Виявлені у грі риси піратського світогляду мали деякі особливі ознаки, які випливали із специфіки промислу. Крізь призму гри пробивалися такі якості піратського характеру як азарт, приреченість, патріотизм або космополітизм. У статті приділена увага азартним іграм, змаганням у щедротах, образним втіленням, загадуванню через символи, пісням, музиці та танцям.

Ключевые слова: игра, пират, флибустьер, буканьер, Вест-Индия. 

Игра является функцией, которая исполнена смысла

Йохан Хейзинга. Ноmо Ludens.

 

В культурологической энциклопедии игра характеризуется как вид непродуктивной деятельности, мотив которой заключается не в результатах, а в самом процессе 1. Но если попытаться дать более широкое определение сразу возникает масса вопросов о том, какие именно действия человека следует относить к сфере игры. Вслед за Й. Хейзингой можно утверждать, что игровым является любое действие, которое лежит вне сферы «благоразумия практической жизни, вне сферы необходимости или пользы». Игра, согласно Й. Хейзинге, «это - некое поведение, осуществляемое в определенных границах места, времени, смысла, зримо упорядоченное, протекающее согласно добровольно принятым правилам». В философии немецко-швейцарского писателя Г. Г ессе игры рассматриваются как «символическая и многозначительная форма исканий совершенства». Испанский философ Х. Ортега-и-Гассет находит игру в высоких изысканиях элиты на пути создания новых шедевров.

Й. Хейзинга и Г. Гессе отводят игровым действиям краеугольное место во всем культурном развитии человечества. Х. Ортега-и-Гассет, хотя и не во всем с ними согласен, но так же, как и они, считает игру особенной культуросозидающей функцией, место которой в XX в. заняли «обыденность, утилитаризм и пошлость».

В задачу данной статьи входит исследование игры, как центральной составляющей культуры уникального пограничного сообщества пиратов Антильских и Багамских островов.

Под играми в данной статье понимаются проявления агональности, как состязания ради удовлетворения духовной потребности личности в самоутверждении, образные воплощения, любые занятия, имеющие четкие правила и игровое пространство, - такими занятиями, помимо прочих игр, следует считать и песню, слагаемую с определенным «сокрытием смысла», и музыку, которая «строится по законам, которые не определяются нормами разума, долга и истины».

Время развития и затухания флибустьеро-буканьерской субкультуры приходится на XVII - первую половину XVIII вв. Эта культура не была изначально архаичной, поскольку с самого начала основу ее составляли люди, выросшие в рамках старых европейских традиций. Поэтому игра не могла занимать в пиратской субкультуре такого положения, когда, согласно Й. Хейзинге, разыгрываются все культурные компоненты, от религии до правил ведения войны. Вместе с тем необходимо учесть, что появление первых европейских пиратов в водах Нового Света, вдали от привычных взору берегов их родного дома, в новых исторических условиях, сказалось на их мироощущении, на их «картине мира», и наложило свой отпечаток на старую традицию, став причиной определенных культурных трансформаций. Видимо, в этом и заключался корень уникальной флибустьеро-буканьерской «картины мира». Поэтому истоки пиратской субкультуры следует искать не только в начале XVII в., времени появления первых буканьеров на Антильских островах, но и в XVI в., когда пираты впервые стали заходить в западную Атлантику.

Правомерно возникает вопрос о месте игры в указанном культурном образовании.

Конкретно решением этой проблемы в западной и отечественной исторической науке еще никто не занимался. Правда, стоит отметить, что отдельные пиратские игры получили свое освещение в научных работах. Так, например, азартными играми интересовался американский исследователь К. Лэйн, когда описывал в приложении к своей работе по истории пиратства правила игры в кости.

В отечественной историографии вследствие долгого господства марксистских взглядов в трактовке исторического процесса проблема пиратских игр вообще не ставилась. Только в последнее время появился очерк, посвященный изучению отдельного игрового аспекта пиратской субкультуры XVII - первой половины XVIII вв., так называемого «пиратского театра», написанный В. К. Губаревым, в котором автор поставил под сомнение существование данного феномена, - вопрос, который продолжает оставаться открытым из-за малого количества сохранившихся свидетельств.

Все проявления игры были тесно вплетены в повседневную жизнь пиратов, поэтому зачастую они оставались незаметными, казались современникам маловажными деталями, сведения о которых на стоит фиксировать на бумаге. Как результат, в источниках, которыми располагает в настоящее время историк, сохранена крайне скудная информация, иногда единичная и потому не поддающаяся проверке методом аналогий.

Большинство использованных в данной работе источников относятся к нарративной группе, но есть материалы и из отчетной документации каперских экспедиций. Все они были опубликованы в период между концом XVI в. и началом XVIII в.

Географические рамки исследования, - Антильские острова, Багамские острова и побережье Каролины, - обусловлены границами возникновения и развития сначала флибустьеро-буканьерского сообщества, затем генетически связанного с ним пиратства так называемой «Золотой эпохи» (1699-1720-е гг.). Хронологические рамки выбраны с расчетом на выявление особенных признаков развивающейся пиратской субкультуры как цельного исторического явления первых трех веков присутствия европейцев в Новом Свете.

Политические и культурные условия Старого Света становились причиной особого отношения пиратов к представителям других народов. Выражаясь языком Й. Хейзинги, в их поведении проявлялся «дух агона», или состязания.

По сравнению с отчетами других экспедиций отчеты о кругосветном плавании Френсиса Дрейка 1577-1580 гг. содержат весьма яркие примеры агонального поведения, показывающие суть игры в контексте английской морской культуры конца XVI в. Стоит учесть, что это был первый опыт английского кругосветного плавания, в котором англичане проявили не только силу английского оружия, но и намерение превзойти противника в социокультурном отношении.

Уже в самом начале экспедиция обставлялась с чрезмерной роскошью, которая абсолютно не подходила для секретной пиратской операции. На корабле Дрейка были «профессиональные музыканты, дорогая мебель (на всех пяти кораблях посуда была из чистого серебра) с различными демонстрациями всех видов искусных изделий, чтобы блеск и могущество его родной страны затмил все нации, с которыми он встретится».

В феврале 1578 г., находясь у островов Зеленого Мыса, Дрейк сделал португальским узникам невероятно щедрый дар. «Здесь, - пишет хронист плавания Френсис Флетчер, - мы освободили португальцев, взятых недалеко от Сан-Яго, дав им взамен их старого судна нашу новую пинасу, построенную на Могадоре: с вином, хлебом и рыбой для их пропитания». Факт находит подтверждение в отчете морехода с «Елизаветы», Эдуарда Клиффа, согласно которому пираты дарили португальцам свое вино возле «острова Брава», у которого англичане не смогли взять свежую воду 10. Очевидно, что указанный поступок на море был редким примером так называемого «потлатча», значительного дарения ради величия дарителя.

Вскоре агональное поведение привело к смерти одного джентльмена, который, желая поразить индейцев Южной Америки мощью английского оружия, с такой силой натянул лук, что у него лопнула тетива. Эффект оказался обратным, - патагонцы напали на европейцев, а «джентльмен, который стрелял из лука, был ранен и умер спустя два дня».

В 1614 г. голландец Йорис ван Спеилберген, следуя примеру Дрейка, вышел в море на роскошном флагманском судне, снабженном разными сортами вин и деликатесов, с профессиональным оркестром и хором матросов, причем в камеры корабля была сложена дорогостоящая парадная униформа для всего экипажа 12.

В начале XVII в., из-за ослабления испанского присутствия на Антильских островах, пиратские команды стали возникать непосредственно у берегов Нового Света. Упомянутые впервые в

отчете о плавании капитана Шарля Флери в 1618-1620 гг. убойщики быков, известные как буканьеры, во второй половине XVII в. соединились с флибустьерами Антильских островов и влились в так называемое «береговое братство» - название, которое, видимо, пристало к пиратам позже.

Ряды буканьеров и флибустьеров в основном пополнялись за счет безработных матросов, преступников, дезертиров, беглых рабов и бывших слуг. Там были представители различных народов, но большую часть составляли французы, англичане и голландцы.

Примечательно, что в источниках по истории флибустьерства и буканьерства уже не встречаются агональные намерения превзойти представителей других наций щедростью или роскошью, несмотря на то, что пираты новой формации часто выступали под флагами их родных стран. Вместо этого источники указывают на расточительность буканьеров и флибустьеров, как на способ доказательства личного превосходства. «Некоторые из них (пиратов. - А. П.) умудряются за ночь прокутить две-три тысячи реалов, так что к утру у них не остается даже рубашки на теле... Мой бывший господин, - пишет об одном пирате Эксквемелин, - частенько покупал бочонок вина, выкатывал его на улицу, выбивал затычку и садился рядом. Все шедшие мимо должны были пить вместе с ним... Порой он покупал бочку масла, вытаскивал ее на улицу и швырял масло в прохожих» 4.

Живший в 1540-х - 1550-х гг. на Антильских островах аббат Ж. - Б. дю Тертр писал о том, что буканьеры «устраивают такие дебоши, что все то, что было накоплено ими за два или три месяца, они подчас проедают за четыре или пять дней, и среди них очень мало таких, кто накапливает добро и, кто может извлечь выгоду из буканьерства».

Миссионер П. Лаба свидетельствовал, что у флибустьеров конца XVII в. был обычай, который не позволял «...брать деньги с собой в море. Так что, если у них были деньги в карманах, они тратили их в таверне перед отплытием».

Непомерная щедрость проявлялась в азартных играх в карты и кости. Шиком считалось играть на как можно большую сумму денег. У Эксквемелина и в его расширенном французском аналоге 1699 г. содержатся примеры о том, как пираты, проигравшись, вынуждены были продавать себя в рабство. «Вот примечательный пример этого, - пишет Эксквемелин. - Француз по имени Во-Панн (Vent-en-Panne) был неисправимым игроком. Однажды он потерял всю свою прибыль, что составляло пятьсот экю, не считая ста экю и около одной сотни пистолей, позаимствованных им у товарищей. В итоге у него не было иного выхода, как стать слугой соперника. Когда он заработал в этой должности свыше пятидесяти экю, он снова вернулся в игру».

Как катализатор праздности, азартные игры вызывали протест пиратских капитанов. На борту судна игры в карты и кости, как правило, запрещались. Впрочем, в азартных играх проявлялась не только щедрость, но и, конечно, свойственный пиратам азарт. Достойны порицания их азартные увлечения на охоте. Претерпевая голод на побережье Коста-Рики, они «стреляли по обезьянам скорее ради забавы», нежели из-за голода: «...нужно было поразить пулями пятнадцать или шестнадцать обезьян, чтобы принести три или четыре туши» 19. Следует заметить, что жестокость по отношению к животным была свойственна не только пиратам, но и их испанским противникам.

В конце XVII в. пират Уильям Дампир писал о весьма заинтересовавшем его испанском «sport», в котором всадники на скаку подрезали серпами быкам подколенные сухожилия. Столетием ранее в такой игре с азартом принимали участие пираты Ричарда Гренвиля, находясь на приеме у алькальдов городков на севере о. Гаити Ла- Исабелла и Порт-де-Плата 21.

Жестокое время и нравы отъявленных преступников вели к тому, что азарт пиратов задавал тон издевательствам над людьми, превращая банальный садизм в зверскую игру. В таком виде описал обычное среди разбойников наказание «Суэт» (Sweat) капитан Ричард Хоукинс, бывший в 1724 г. пленником пиратов: «В палубу, вокруг бизань мачты они вставляют большие свечи, и приблизительно двадцать пять человек становятся вокруг во всеоружии, с палашами, ножами, кортиками, вилками и т. д. в каждой руке. Виновный входит в круг. Скрипач играет веселую джигу (быстрый народный танец. - А. П.), он же должен бежать по кругу десять минут, в то время как каждый человек запускает свой инструмент в его зад».

С другой стороны, в отличие от «Суэт», пиратская расправа с игровым подтекстом, известная как «прогулка по доске», не более чем миф XIX в.

Не ограничиваясь сферой аморальных развлечений, игра в виде дуэли, как регламентированного правилами поединка, заняла важное место в разрешении споров между флибустьерами и сохранилась в таком виде у пиратов первой половины XVIII в. Текст седьмого пункта правил Бартоломью Робертса дает представление о правилах поединка времен «золотой эпохи» морского разбоя: «Никто не имеет права драться на борту судна, но любая ссора может быть разрешена на берегу с применением сабли или пистолета. В случае, если обе стороны не смогли прийти к соглашению, квартирмейстер едет с ними на берег для того, чтобы проследить за правильностью дуэли и поставить противников спиной друг к другу на положенном расстоянии. Когда дается команда, они поворачиваются и должны немедленно выстрелить, иначе пистолет выбивается из их рук. В случае обоюдного промаха в дело идут абордажные сабли, и квартирмейстер объявляет победителем того, кто первым пустил кровь».

В отличие от классической итальянской дуэли в пиратском поединке не требовалось убивать противника, и был один секундант, который выполнял роль арбитра, а не вспомогательного бойца. Правила пиратской дуэли строго санкционировались обычаем. Когда один английский пират застрелил в спину французского пирата, Генри Морган приказал повесить преступника. Но обычно за вероломное убийство «виновного... привязывают к дереву, и он должен сам выбрать человека, который его умертвит». Согласно записи Чарльза Джонсона, боцман, застреливший на борту судна напавшего на него капитана Джона Эванса, при общем одобрении команды был застрелен.

Практика морского церемониала сближала пиратов с непиратскими командами в традиции салютов при встрече и прощании, и регламентации различных посвящений. Один, приведенный у Эксквемелина, обычай в комической форме очень напоминал посвящение в рыцари. Главный боцман при этом исполнял роль корабля или некого корабельного бога: «Главный боцман облачился в длинный балахон, надел шляпу забавного вида и взял в правую руку деревянный меч, а в левую — горшок с колесной мазью. Его лицо было вымазано сажей. Он нацепил на себя ожерелье из деревянных гвоздей и прочих корабельных мелочей. Все, кого еще судьба не заносила в эти края, становились перед ним на колени, и он крестил им лбы, ударяя при этом по шее деревянным мечом, а подручные боцмана обливали их водой. Сверх этого каждый «крещенный» должен был отнести к грот- мачте бутылку вина или водки... Все это относили к мачте и делили». Такое действо, безусловно, веселило команду, скрашивая ее тяжелые морские будни.

Вопрос о том, увлекались ли пираты в часы досуга ролевыми играми, остается открытым из-за малого количества указаний на это в источниках. Имеющееся в истории Джонсона упоминание об игре в судей и подсудимых пиратами Томаса Анстиса на берегу Кубы в 1721 г., хотя и поддается сомнению, все же имеет много общего с аналогичным примером из истории Лодоньера о такой же игре французских пиратов Форно (Fourneaux) у берегов Флориды в 1565 г.: «...гримасничая, они (пираты. - А. П.) изображали судей. Но они не играли в эту проказу, пока хорошенько не набрались вина, которое еще оставалось на их призе. Один корчил из себя судью, другой представлял мою персону. Судья, после того как он выслушал предмет иска, постановил следующее: «Говори сколько угодно о причинах твоих преступлений, но если мы придем в форт «Каролина» и капитан не прикажет тебя повесить, я не буду считать тебя человеком чести».

В обоих случаях пираты комично разыгрывали суд в ожидании официального решения властей в отношении их дела. Здесь видно не только их веселье, но и, возможно, страх перед смертельным приговором суда, страх, от которого они пытались избавиться пародированием судебного процесса.

Отличительной чертой пиратов первой половины XVIII в. стала особая символичность изображений на их флагах. Если загадывание, согласно Й. Хейзинга, это игра 30, а символ есть не что иное, как шифр, содержащий скрытый смысл, то чем тогда он отличается от игры? Но символика «Веселого Роджера» это не только «расчет на то, чтобы одурачить противника, прибегнув к загадке», это еще и выражение мировосприятия самих пиратов. Впервые черный флаг был замечен на корабле французского разбойника Эманюэля Винна в 1700 г. с английского военного корабля «Пул» недалеко от Сантьяго-де-Куба. Капитан «Пула» описал в отчете флаг Винна как «траурный знак с перекрещенными костями, головой смерти и песочными часами». Череп с костями как эмблема смерти был принят в некоторых европейских армиях еще в XVI в. Подобные рисунки исследователи находят на надгробиях и в корабельных регистрациях напротив имен умерших в XVII-XVIII вв.

Следовательно, развевающаяся на грот-мачте символика смерти ассоциировала судно с могилой, внушая страх жертвам пиратского нападения.

Английский работорговец Уильям Снэлгрейв, побывавший в 1719 г. в плену у морских разбойников, позже вспоминал, что «поднятие указанного флага, по замыслу пиратов, должно заставлять честных купцов сдаваться на милость разбойников под страхом неминуемой смерти в случае сопротивления».

Пленник в 1724 г., капитан Ричард Хоукинс, отметил следующую особенность: «.когда они сражаются под Веселым Роджером, они дают пощаду, которую они не предоставляют, когда сражаются под красным или кровавым флагом».

В отличие от встречаемого в начале XVI в. у пиратов Спеилбергена красного знамени, «Веселый Роджер» никогда не предписывался каперам официальными властями 35, но был порождением собственной фантазии пиратов.

Обращаясь к роли песни и музыки в среде пиратов, вслед за профессором М. Редайкером, можно утверждать, что морская песня была «самой важной культурной формой, скрепляющей узы дружбы между моряками». В морских балладах рассказывалось о жизни, приключениях, любви, союзах, встречах и расставаниях. Пожалуй, на каждом пиратском судне звучали рабочие песни, шэнти, которые исполнялись под ритмический аккомпанемент барабанов, скрипок, труб и аккордеонов. Так песня и музыка помогали не только расслабиться, но и ненавязчиво скоординировать групповую работу 37. В основную задачу песен, музыки и танцев входило сокрытие монотонности тяжелой и опасной повседневной жизни.

Итак, на примере экспедиций Дрейка и Спеилбергена видно, с какой роскошью могли снаряжаться пиратские экспедиции, когда речь заходила о престиже их собственных стран. Особенно интересен пример «потлатча» в отношении португальцев. Дар врагу в ущерб собственной прибыли едва ли был возможен среди флибустьеров XVII - начала XVIII вв., в значительной степени космополитичных.

Тяжелая и полная опасностей повседневная жизнь обуславливала пристрастие не только пиратов, но и других мореходов к выпивке и к различным проявлениям игры: играм в карты и кости, образным воплощениям в традициях посвящений, музыке, песням и народным танцам. Но отличительная особенность пиратской жизни заключалась в обостренном чувстве азарта, которое после игр в карты и кости проявлялось на охоте, в дуэльном правосудии и в подобных «Суэту» наказаниях провинившихся.

Если с одной стороны жизни был азарт, то с другой - чувство страха и обреченности. К обычной среди моряков боязни умереть от болезней или кораблекрушения у пиратов прибавлялся еще страх быть осужденными на смерть за преступления, от которого, если верить источникам, они могли отстраняться разыгрыванием саркастичных сценок судебного процесса.

Ассоциирующиеся со смертью изображения черепа, костей, песочных часов, капель крови и дьявола на черных флагах начала XVIII в., видимо, следует рассматривать не только как способ психологического воздействия на жертв пиратских атак, но и как печальное бравирование пиратами их собственной обреченности на короткую жизнь.